Сказка

СказкаНазовешь сказку по имени —
Она перестанет быть сказкой…

Большие зеленые глаза упрямо гипнотизировали бледно-желтый диск луны. На рыжей морде застыл немой вопрос, и, будь луна живой, она бы непременно смутилась от столь пристального внимания. Но живой она не была, и это, в свою очередь, изрядно расстраивало обладателя зеленых глаз и рыжей морды, которая заканчивалась вздернутым кверху черным носом.

Возмутительное дело! Луна висела в небе и ничего при этом не делала! Непостижимая грубость…

Зверек переступил с лапы на лапу и недовольно тявкнул. Отсутствие какой-либо реакции со стороны луны его категорически не устраивало, но высказать это в более резкой форме он пока не решался. Ведь он был воспитанным зверем, спутником самого лучшего в мире Сказочника, и должен был вести себя соответствующе. Если луна не желала с ним разговаривать, — ей же хуже. В конце концов, всегда можно найти другую, поинтереснее. Рыжий бросил на ночное светило последний осуждающий взгляд, потом мотнул головой так, что уши хлопнули по пушистым щекам, и снова тявкнул, уже смелее.

— Подожди еще немного, — тихий голос Сказочника перебил трель надоедливой птахи, которая последние полчаса выводила одну и ту же, бесконечно повторяющуюся песенку.

Зверек тихо фыркнул и, опустив голову на лапы, с тоской посмотрел на Сказочника. Он ему не верил. Но Сказочник лишь ободряюще улыбнулся и ничего больше не сказал.

Прошло еще некоторое время, и глаза Рыжего начали закрываться. Очень, очень скучный мир… И зачем Сказочник привел его сюда?

(далее…)

Что день грядущий нам готовит?

hatena-1184896_640— Надеваешь на четыре пальца, возвращаешь нить, теперь — на большой, на мизинец, — руки Ларисы двигались медленно, четко. — Не забудь перекрутить, иначе ничего не получится. Вот так. Понял? Сможешь повторить?
Максим кивнул, взял ленточку и начал вертеть вокруг пальцев: надел, вернул, перекрутил, снял, потянул… И лента осталась висеть на указательном пальце, вместо того чтобы сняться с руки легко и свободно, как показывала Лариса. Он вздохнул и шмыгнул носом. Когда тебе пять лет, можно очень выразительно шмыгать носом. Жалостливо так.
— Я попробую еще раз? — спросил он, подняв на Ларису умоляющие глаза.
Но она лишь покачала головой и забрала ленточку.
— Извини, малыш.
Лариса поднялась с корточек и оправила брюки. Дома ее ждал ноутбук, недописанный роман и творческий кризис.
(далее…)

Суета вокруг «приемника»

Три часа ночи. Затихает сирена. Через полминуты у дверей «приемника» останавливается машина. Выхожу. Знакомый фельдшер. Лицо усталое, сонное. Выгружают тело. Тело сопротивляется. Двусторонняя пневмония. Возможно обморожение — подобрали на улице. И, разумеется, алкогольное опьянение. Перегаром разит, хоть вешайся.

Стараюсь дышать ртом, натягиваю маску.

doctor-161345_640

(далее…)

Перефразируй

background-1299665_640Он опустился на одно колено:
— Выходи за меня!
Она в нерешительности закусила губу. Сколько раз представляла себе этот момент, сколько грезила! И вот…
Одна секунда, две — молчание затягивалось, как в некачественном ситкоме. Срочно нужно было что-то ответить, но что? Решив пойти на риск, она произнесла еле слышно:
— Перефразируй.
Он нахмурился.
— Чего?
— Перефразируй, — взмолилась она чуть громче.
Он непонимающе мотнул головой и поднялся на ноги.
— Да ну тебя! Чего кобенишься?
Она всплеснула руками:
— Перефразируй, что тут сложного? Не «выходи за меня», а «выйдешь за меня?» Что, по-твоему, я должна ответить, когда ты не спрашиваешь, а приказываешь?
— Чего? Уши давно не чистила? Я же только что спросил, — обиделся он.
Она снова попыталась объяснить, рассказала про наклонения и вопросительные предложения, про модальность и презумпцию, выученную беспомощность и движение феминисток начала ХХ века. Он слушал, лицо его постепенно грустнело.
— Короче, — не выдержал он, — мы идем в ЗАГС или нет?
Она открыла рот… но передумала.
Просто кивнула. И уже потом, тихонько, добавила:
— Да!

Мадагаскарская Комета

Валерий Михайлович вышел из института в четыре тридцать, а в шесть часов уже был пьян. Он нечасто посещал бары и в ирландском пабе, открывшемся более двух лет назад, был впервые. Он прошел мимо длинной стойки — седой, благообразный старик в аккуратном костюме-тройке, — поздоровался с официантом и заказал графинчик водки. Пил быстро, не закусывая.

Первое время он молчал, потом разговорился.

— Получилось! — громко обратился Валерий Михайлович к проходившему мимо официанту. — Ввод препарата на стадии куколки дает стабильную мутацию. Степаненко был прав, следовало заменить глицин тирозином.

Официант кивнул одобрительно, показал большой палец и отвернулся, чтобы обслужить людей за соседним столиком. Стоило ему уйти, и Валерий Михайлович переключился на других посетителей паба.

silhouette-1314945_640— За искусство, побеждающее жизнь! — торжественно провозгласил он и выпил. — Вы слышали когда-нибудь об Argema mittrei? Ее еще называют «Мадагаскарской Кометой».

Девушка и юноша, на которых обратил свой немного влажный взгляд Валерий Михайлович, неуверенно покачали головой.

— Это бабочка, — объяснил пожилой профессор. — У нее нет рта. Она живет только за счет того, что накопила, будучи гусеницей. Красивая такая, огромная. Крылья вот такие! — он сложил вместе два кулака. — Желтые, яркие, со стрелками в пядь длиной. И на каждом — глаз, большой, хищный. «Комете» некогда прятаться, некогда порхать с цветка на цветок. У нее есть только два или три дня на то, чтобы облететь Мадагаскар и найти себе пару, после чего она умирает.

Он замолчал, поняв, что его больше не слушают. Снял очки, протер слезящиеся глаза и налил себе еще водки.

— Институт с красным дипломом, стажировка в Москве, — пробормотал он себе под нос. — Публикации. Докторская. Конференции. Два семестра в Берлине, один — в Лондоне. Заведующий кафедрой. Академик. А что в итоге? Стерилизовал бабочку. Потому что жаловались: непоседливая больно, — голос Валерия Михайловича делался все более неразборчивым. — Покупают их на дни рождения, корпоративы. И жалуются, что фотографии не получаются — слишком быстро летает. Больше не будет, теперь уже незачем…